Поэзия ОБЭРИУ

Поэзия ОБЭРИУ. «Реальное искусство»

Автор: Танкова Анастасия Александровна, Аничков
лицей при СПбГДТЮ

Научный руководитель: Гущина
Нина Валерьевна

г. Санкт-Петербург

В конце 1927 года несколько поэтов, объединенных поисками новых путей в искусстве, создали группу ОБЭРИУ. Туда входили Хармс, Введенский, Бахтерев, Заболоцкий, Вагинов, Левин и Олейников. Обэриуты в своей декларации заявляли о желании «очистить мир от литературной и обиходной шелухи». Они стремились дать искусству новый поэтический язык, в котором хотели покончить с доставшимися от прошлого установившимися поэтическими значениями слов. Цель данной работы - показать, как именно они пытались это осуществить, в какие художественные приемы вылилось их отношение к предметам, к словам, к искусству.

О поэтах этой группы уже достаточно много писали. Но, тем не менее, их поэтика остается по-прежнему довольно малоизученной областью, так как почти все проведенные исследования касались в основном проблемы смешного, практически не затронутой в предложенной работе. Поэтому основная масса литературы, которая нами использована, не связана с поэзией ОБЭРИУ, но представляет собой литературоведческие труды, содержащие методы, которые мы использовали в процессе работы. Здесь можно назвать Гаспарова, Лотмана, Ефима Эткинда, Лидию Гинзбург. Кроме того, Эткинд писал о Заболоцком, а Гинзбург об Олейникове. Много актуальных выдержек и цитат из различных писем, документов содержит книга Жана-Филиппа Жаккара «Даниил Хармс и конец русского авангарда». Затем, пригодились некоторые воспоминания. Это, конечно, неполный список использованной литературы.

Мы решили ограничится рассмотрением творчества двух поэтов - Николая Заболоцкого и Николая Олейникова, поскольку они кажутся нам наиболее характерными для течения ОБЭРИУ. Их творчество мы рассмотрим на примере двух стихотворений.

Для начала рассмотрим стихотворение Николая Заболоцкого «Искусство». Заболоцкий в этом стихотворении стремится снять все покровы литературности, то есть внешней красивости. Отказ от рифмы, от привычного, единого для всего стихотворения ритма не превращает эти строки в прозу - здесь сохранены темп и своеобразный ритм. Здесь действительно отсутствует метр, за исключением последних строф это стихотворение написано акцентным стихом. На строки текст делится синтаксически. Отсюда - из-за отсутствия рифмы и почти всегда синтаксического деления на строки, - в начале появляется легкая монотонность, которая помогает создать в первых строфах впечатление отсутствия автора или, если не отсутствия, то его незаинтересованности, неэмоциональности, которая затем пропадает. Темп стихотворения постепенно увеличивается: первая строфа состоит из четырех предложений, разделенных точками, а значит, паузами. Вторая строфа уже целиком одно предложение, и читается на одном дыхании. В третьей -появляются тире в конце строк, которые почти перебрасывают нас на следующую строку. Но ускорение продолжается только до слов «а вымолвить слова - не может!». Это авторское тире стоит не в конце строки, как раньше, а наоборот, «рубит» строку, поэтому создает дополнительную паузу.

Постепенно увеличивается не только темп, но и эмоциональность (своеобразная эмоциональность, это не авторские чувства, а скорее громкость). Первая строфа ее совсем лишена и даже напоминает словарную статью (появляется и слово «определенье»). Но уже во второй строфе появляется красивый эпитет «храмовидный», нагнетание с помощью повторения: «...тоже будет непонятно, / тоже будет непостижимо...» и вполне поэтическое и довольно необычное сравнение «словно луна в первой четверти».

(Необычные сравнения, раскрывающие очевидные, но никем до него не замеченные свойства предмета вообще характерны для Заболоцкого, так же как и, например, неожиданные, а потому особенно выразительные эпитеты. Например в поэме «Торжество земледелия» медведь у него «продолговатый». Вот и еще примеры: «...Пустые гладкие трамваи / Им подают свои скамейки...» («Ивановы»); «...И легких галстуков извилина / На грудь картонную пришпилена...» («Фокстрот»); «...Коты на лестницах упругих...» (На лестницах»). Иногда Заболоцкий заменяет наречие однокоренным прилагательным, и отсюда большинство его необычных эпитетов. То есть он скажет: «...где месяц медленный всходил...» вместо «где месяц медленно всходил»; «...ноги точные идут...» вместо «ноги точно идут»; «Вон бабка с пленкой вместо глаз / сидит на стуле одиноком...» вместо «сидит на стуле одиноко».)

В третьей строфе синонимы уже громоздятся друг на друга, к тому же появляется еще и риторический вопрос: «...кому он из смертных понятен, / кому из живущих доступен...». И дальше продолжается та же тенденция. Появляются «громкие» слова: «владыка», «государь», «император», библейское «Саваоф».

В стихотворении «Искусство» очень важную роль играют синонимы. Они там встречаются постоянно: непонятно - непостижимо, составленная - сложенная, труп - мертвец, понятен - доступен и т. д. Наиболее интересны слова, выступающие в данном контексте как синонимы, - смертных - живущих. Действительно, здесь и то, и другое слово означают человека, так что это явные синонимы, при том, что значения корней антонимичны (смертный и живущий, от смерть и жизнь).

Заболоцкому нравится играть с размерами предметов и вещей. Например, сначала человек размером с целую планету (точнее говоря, он ее владыка), а потом умещается в двухэтажный дом (становится всего лишь богом дома).

Предмету или веществу у Заболоцкого придается всегда максимально большая материальность или плотность. Самый яркий пример - из «Искусства»: «...дул, и, подчиненные дыханию, / слова вылетали в мир, становясь предметами...». Слова материализуются здесь даже до предметов. Это характерно для всех его стихов: как для более поздних (в стихотворении «Лесное озеро» озеро Заболоцкий называет куском влаги), так и для более ранних (воздух в стихотворении «Цирк» - то медленный, то толстый, понятно, что это эпитеты к чему-то более материальному, чем воздух). Кроме того, как нематериальное стремиться у Заболоцкого стать материальным, так одушевленное становится неодушевленным: вместо коровы появляется «толстое тело коровы», а потом «коровье мясо». У этого тела нет даже ног - есть какие-то окончанья. Заболоцкий стремится к упрощению формы. Сложной формы дерево превращается в простую колонну. Форма листьев утрируется, они просто круглые. Форма туловища коровы описывается всего одним прилагательным - толстое. И даже форму стиха Заболоцкий постепенно упрощает к последней строфе: непонятный тонический стих переходит в привычный трехсложник к концу. Ритм последней строфы напоминает фольклорный - тем более, что первая строка: «...Корова мне кашу варила...» - явно настраивает нас на то, что это стилизация какой-то народной присказки, а персонажи, которые появляются в этом четверостишии, очень похожи на сказочных. Так что одновременно с упрощением формы, сам мир здесь вдруг преобразовывается, и « толстое тело коровы», и «деревянная колонна» оживают, и домики начинают прыгать.

Итак, в этом стихотворении Заболоцкий противопоставляет и одновременно сближает маленькое и большое, глобальное и конкретное, антонимы здесь становятся синонимами, слова становятся предметами, одушевленное превращается в неодушевленное, живое - в мертвое, а потом неожиданно мертвое становится живым. Такими бесконечными переходами похоже на него стихотворение Николая Олейникова «Служение науке».

Лидия Гинзбург, в статье о Николае Олейникове, по-моему, очень верно заметила, что Олейников, еще начиная со своих шуточных детских стихов, уже начинает использовать травестийный метод - игру сменяющимися масками. «У Олейникова есть маска высокопарного обывателя и есть маска резонера - «мудреца наблюдателя», «служителя науки». Маски Олейникова - языковые, лексические. Но в основе этих стилистических вариантов - единый олейниковский язык, - это короткая фраза, синтаксический примитивизм, словосочетания, которые прикидываются прямолинейными. Это, конечно, пародийные приемы. Но если Олейников и пародирует, то не конкретных авторов или конкретные произведения, а общие принципы предшествовавшей литературы. Конечно же, поэтическая система Олейникова сложнее, чем просто система поэта-пародиста.

В стихотворении «Служение науке» мы встретим обе маски. Начало стихотворения написано в духе «высокопарного обывателя», который то жалуется на жизнь («...И прежняя в меня не лезет снедь...»), то, обращаясь явно к женщине, вставляет в свою речь слегка неуклюжую метафору «смола волос». Неслучайно слово «волос» перенесено на следующую строку и не сразу бросается в глаза, сначала мы читаем «Но где мне силу взять, чтоб описать смолу...». То есть, получается, что наш «обыватель» способен описать существо, но не может того же сделать с веществом. Позже появляется и вторая маска - герой стал задумываться над основами мироздания.

Так же, как и в «Искусстве» здесь есть бесконечные переходы от маленького к большому (крохотная мурашка сравнивается с конем), от конкретного (утки, желудок) к обобщенному (мирозданье) и наоборот; только здесь эти скачки более очевидны. Различие в том, что там меняют свои свойства на противоположные одни и те же предметы, как бы пройдя через «реальное искусство», а здесь все время появляются разные предметы с разными свойствами.

«Служение науке» интонацией похоже на элегию. Для создания подходящего настроения, Олейников здесь даже неожиданно отказывается от привычного хорея («Жареная рыбка, / Дорогой карась...») или дактиля («Тянется ужин. / Блещет бокал...») и переходит к бесконечно тянущемуся ямбу с постоянными пропусками ударений, с добавлением лишних безударных слогов, так что ямб почти превращается в пеан - в четырехсложник. Причем ритмический рисунок здесь очень четок, логичен, хотя это незаметно на первый взгляд. Как и положено в элегии, автор грустит, предается философским размышлениям, обращается к вечному - в данном случае к науке (к «основам мирозданья»). Но когда раскрывается понятие «основы мирозданья», оказывается, что автор имеет в виду не законы физики и химии, а зубные порошки, строенье бабочки и т. д. Он смотрит на мир как бы в перевернутый бинокль: большое превратилось в маленькое и отдалилось, а маленькое наоборот приблизилось и выросло.

Обэриуты часто дают понять, что маленькие незначительные для нас предметы и существа, например насекомые, не менее важны и интересны для них, чем люди. Они считают, что достаточно смотреть на мир насекомых, для того, чтобы понять и весь мир. Они отрицали систему, созданную символистами, пытались создать что-то противоположное ей. Поэтому логично было бы после Прекрасной Дамы сделать главной героиней Блоху мадам Петрову. Олейников больше всего писал о жуках и тараканах, он придавал им способность говорить и действовать, как люди (в стихотворении «По поводу влюбления в Шурочку» блоха мадам Петрова кончает жизнь самоубийством из-за несчастной любви; в стихотворении «Таракан» - «Сын лепечет: «Папа, папа»»).

В таком ракурсе это стихотворение уже перестает быть пародийным. Это философская лирика, только это философия собственного мира обэриутов. Так что большая часть «Служения» написана все-таки не от лица травестийной маски, но от лица самого Олейникова. Итак, главный наш вывод - обэриуты, перечеркивая существующие до них литературные традиции, в частности, систему, созданную символистами, не стали просто группой пародистов, высмеивающих эти традиции, эту систему, но создали действительно свою систему, свой собственный мир, свою мифологию, своих героев. Как уже было сказано, наиболее ярких результатов добились Заболоцкий и Олейников. Они и ближе друг другу, чем все остальные обэриуты. Близки их взгляды на мир и «реальное искусство». Оба они интересуются миром маленького, на первый взгляд незначительного. А кроме того, их сближает смелое и новое использование слова, непривычное использование привычных элементов структуры стиха (рифмы, размера), указание на очевидные, но незамеченные до них свойства предмета, взгляд как бы под новым, неожиданным ракурсом.